Нелепо, смешно, безрассудно надеяться на то, что всё пройдет само собой. Мне кажется, я все пойму, когда закончится пора цветения яблонь. Сейчас их пышность в апогее, их листья в самом цвету, их аромат слаще меда. Я живу на третьем этаже, но одна из яблонь – особенно высокая, в роскошном барочном платье – белом, как первый снег – почти достигает ветками моего окна. Ей не интересно на земле, она тянется вверх к облакам. В ней пламенится какая-то порочная красота. Она – это что-то среднее между проституткой и знатной дамой, между разнузданной страстью и целомудренной нежностью. Мне не понятен язык этих яблонь. Мне не понятны их намерения. Когда наступает ночь, эти деревья светятся, точно фосфор; пышные, мягкие, белые - и в лунном сиянии, и в кромешной темноте. Не на них ли каждую ночь воют собаки, лишая меня сна? Я знакома с этими яблонями с самого детства. Где-то до сих пор хранится фото меня маленькой в белой футболке и ярко-розовых шортах, с портфелем за спиной и только что купленным пеналом с изображением микки-мауса, под одной из этих яблонь. На моем лице столько счастья, столько восторга, что, кажется, чрезвычайно много для одного маленького человечка – еще чуть-чуть и тот превратится в разноцветное конфетти. Самый конец мая, только что случился выпускной в детском саду, а мы с мамой уже купили все школьные принадлежности. Я, радостная, иду домой, потому что там меня ждут литры вредной газировки и чипсы-лейс. Потом я буду играть в компьютерные игры, смотреть телевизор, звонить подружке и стоить грандиозные планы на день грядущий. Я буду радоваться жизни, и в голове моей не пронесется мысль о том, что однажды, лет через десять, я вновь буду стоять под той яблоней, - все та же я, и все-таки другая – и буду мечтать о том, чтобы все мои печали смогли развеять пачка Лейс, бутылочка Кока-колы и новая компьютерная приставка.

Скоро стемнеет, и вновь заведут свои акапеллы дворовые псы. Флер сладкого яблочного аромата темными речками расплескается по ночным небесам. На тяжелые плиты земли невесомым порошком опустится звездная пыль. Леса, горы, автострады, улицы, дома, темные дворы и одинокие качели – все провалится в беззаботную негу блаженного сна. Как и всегда, синее небо будет связывать в одно длинное ожерелье материки и континенты. Необитаемые острова продолжат теряться в океанах, белоснежные яблони  - светиться в темноте. А я - я ничего не скажу своему отражению в окне – всегда такому детскому без косметики и лишних украшений – я с болью, и все же, давным-давно его отпустила.

Каждый день, каждый чертов день я создаю новый текстовой документ, чтобы открыть его и написать несколько логически связанных между собой предложений. Каждая чертова попытка закрыть глаза и сосредоточиться терпит грандиозное и сокрушительное фиаско, в результате которого, кусая локти и чуть ли не плача от бессилия, я надеваю любимый свитер в красно-черную полоску, согревающий меня этой беспрецедентно холодной весной в масштабах каменного дома, завариваю себе смородиновые листья и вместе с ними прячусь с головой под одеяло, поглаживая горячие стенки стеклянной кружки и продолжая лелеять упаднические мысли. Ничего нового – все верно. Если подумать, подумать о том, почему я не могу писать, ответ сам собой всплывет на поверхность – мне нечего сказать. Мне нечего сказать друзьям. Мне нечего сказать родителям. Мне нечего сказать самой себе. Есть некоторые вещи, которые чрезвычайно жаждут быть проговоренными, прописанными, узнанными кем-то. Эти вещи не дают мне покоя уже долгое, долгое время, они терзают меня и жалят, но я по-прежнему предпочитаю держать их за решеткой, под замком, связанными по рукам и ногам, как особо опасных заключенных. Инстинкт самосохранения в режиме нон-стоп. Разбросанные по комнате фантики от конфет. Фантики и книги, которые, наверное, ненавидят меня за вечный беспорядок. Страдать бессмысленно, если на коленях не лежит большая коробка конфет или клетчатая корзинка с шоколадным брауни.

Предчувствие катастрофы. Почти необъяснимое состояние, напоминающее неподтвержденный главным врачом страшный диагноз. Даже если попытаться объяснить и обрисовать данное состояние, получится лишь сумбурное, расплывчатое многообразие мазков, не способных сложиться, по крайней мере, в данный момент времени, в яркую и цельную картину. Воспроизводя с предельной тщательностью мельчайшие детали происходящего, я бы с присущей, например, лучам солнца, обостренной зоркостью попыталась воссоздать сверкающее богатство красок, наполняющих на самом деле бесцветное состояние моей души, но боюсь, ничего не выйдет. Мой мир тонет в безудержных чувствах и мятном лиственном чае – все предвещает катастрофу. Приоритетны - состояние сомнамбулизма, ощущение сродни результату недельной бессонницы, порожденная переизбытком кофеина неспособность отличать краткие сны от резиновой реальности, а также разделять тексты на предложения, словосочетания на буквы. Хочу говорить с музыкой, но она меня не слушает. Хочу говорить с самой собой, но я сама от себя же устала. Попытка писать – последнее средство от стресса. Правда, монументальное кино-эссе на тему суицида и гомосексуализма в современном мире воздействовало на меня, как соковыжималка. И почему каждая моя работа превращается в крик души, в гимн свободе от правил и предрассудков? Оправдывает ли это острую потребность в ком-то, кто будет на моей стороне? Почему сознание пчелиным жалом впивается в голову и останавливает перед прыжком с моста, но не говорит ни единого слова, предвидя настоящий полет вниз? Катастрофа неизбежна.

Я нисколько не верю, что все ключи к характеру следует искать в
детстве. Три поколения русских жили в коммунальных квартирах и тесных комнатах, и когда наши родители занимались любовью, мы притворялись спящими. Потом была война, голод, погибшие или искалеченные отцы, огрубевшие матери, официальное вранье в шкале и неофициальное дома. Суровые зимы, уродливая одежда, публичное вывешивание наших мокрых простынь в лагерях и принародное обсуждение подобных дел. Потом над лагерем взвивался красный флаг. Ну и что? Вся эта милитаризация детства, весь этот зловещий идиотизм, половая озабоченность (в десять лет мы вожделели наших учительниц) не сильно повлияли на нашу этику и эстетику — а также на нашу способность любить и страдать. Я вспоминаю об этих вещах не потому, что считаю их ключами к подсознательному, и подавно не из ностальгии по детству. Я вспоминаю о них потому, что никогда прежде этим не занимался, потому что желаю кое-какие из них сохранить — хотя бы на бумаге. И потому еще, что оглядываться — занятие более благодарное, чем смотреть вперед. Попросту говоря, завтра менее привлекательно, чем вчера. Почему-то прошлое не дышит такой чудовищной монотонностью, как будущее.

—- Иосиф Бродский